Когда мы говорим о «датских местах» в Петербурге, важно сразу уточнить, кого именно мы имеем в виду. Это не только люди, родившиеся в Дании и осознанно оставившие родину ради жизни в России. Это гораздо более широкая группа: датчане по происхождению, датские подданные, а также выходцы из Дании, появившиеся на свет уже здесь, в России, но сохранившие связь с культурой предков. Все они стали частью петербургской истории, вплетенной в общую ткань городского многообразия.
Причины всегда сводились к двум фундаментальным мотивам — тянущим и толкающим. Либо человека что-то вытесняло с родины, либо что-то особенно притягивало его в России.
В Европе XVIII–XIX столетия события были насыщены вызовами: политическими страхами, угрозами для благополучия, жесткой конкуренцией и ребусом возможностей, которые не всегда складывались в пользу талантливого человека. Для многих датчан именно невозможность реализовать себя дома становилась главным аргументом в пользу переезда. Если нет рынка, нет спроса, или слишком велика конкуренция — разум подсказывает искать среду, где твой труд нужен.
Россия — особенно эпохи Петра I и первых десятилетий существования Петербурга — выглядела как пространство открытых дверей. Иностранных специалистов здесь не просто принимали, их приглашали, причем порой на условиях, которые были недоступны нигде в Европе. Известно, что редким специалистам платили в разы больше, чем местным, а значит, у умелого и амбициозного человека появлялся шанс реализовать себя в полном объеме.
Со временем поток усиливался: те, кто уже обосновался в Петербурге, тянули за собой знакомых, родственников, коллег, используя рекомендательные письма, связи, личные истории успеха.
Россия глазами датчан: неизвестность, притяжение и риск
В датском языке существует выразительное выражение “en by i Rusland” — дословно «Некий город в России». Но смысл у него особенный: так говорят о чем-то неизвестном, загадочном, почти непостижимом. Оно может быть одновременно прекрасным и опасным, многообещающим и гибельным. Сам образ — тайна за семью печатями.
Именно такое восприятие России было характерно для датчан XVIII–XIX столетий. Они отправлялись сюда с осторожностью, но и с готовностью рискнуть, влезть в авантюру, ведь страна притягивала теми возможностями, которые открывались перед иностранцами.
Образ, который поможет понять эту историю
Представьте себе, как в Петербург приезжают иностранцы — немцы, французы, шведы, норвежцы, голландцы, датчане. Каждый народ будто бы оставляет в городе свой цвет: желтый, зеленый, красный, синий. Со временем эти яркие следы расходятся по улицам, домам, мастерским, салонам, церквям. Они накладываются друг на друга, создают пятна, узоры, целую мозаику, которая покрывает город.
Издалека мы видим только общую картину — пеструю, многослойную, полную отголосков чужих культур. Но стоит взять бинокль, приблизить фрагмент, всмотреться — и станет понятно, где проходит тонкая линия датского присутствия. Она была невидима при беглом взгляде, но ярко проявляется, если знать, куда смотреть.
В нашем лонгриде мы как раз и будем «приближать» город, выискивая датские следы — в архитектуре, в людях, в событиях и в тех уникальных сюжетах, которые складываются в удивительную историю датско-петербургских связей.
Если продолжать всматриваться в «датские следы» Петербурга, то один из самых любопытных сюжетов неожиданно приводит нас к месту, хорошо известному каждому студенту и выпускнику РГПУ им. А. И. Герцена, — к Воспитательному дому Ивана Ивановича Бецкого.
На первый взгляд, Бецкой не имеет прямого отношения ни к Дании. Это действительно так. Однако судьба вводит в его биографию несколько удивительных «датских штрихов», которые неожиданно связывают учреждение Герценовского университета с северным королевством.
Бецкой и Дания: куда заводят биографические тропы
Иван Иванович Бецкой — фигура известная. Личный секретарь Екатерины II, идеолог реформ в области воспитания, автор концепции «новой породы людей», человек, предложивший государственный проект, который во многом предвосхитил идеи будущей педагогики. Он изображен у ног Екатерины на памятнике в Екатерининском саду — символ признания его вклада в государственное устройство.
Но за этим официальным обликом скрывается история, в которой неожиданно появляется Копенгаген. Бецкой учился именно там, в столице Дании. Молодость его связана также со службой в конном полку, которая, впрочем, завершилась трагически: неудачное падение с лошади привело к тяжелой травме и последующей хромоте. Он ушел из армии — и, возможно, именно эта травма изменила его путь.
Биография всегда полна точек, в которых можно только гадать «а что если…». Что было бы, продолжи Бецкой военную карьеру? Стал бы он реформатором? Получил бы шанс оказаться рядом с будущей императрицей? Мы этого не узнаем. Но сам факт обучения в Копенгагене добавляет его судьбе удивительную северную интонацию: возможно, именно там он впервые познакомился с идеями, которые позже привнес в российскую систему воспитания.
Но «датская глава» на этом не заканчивается. Во дворе Воспитательного дома в 1868 году появился бюст Бецкого — и он имеет прямое отношение к Дании. Бюст отлит по модели, созданной с мраморного бюста работы Якоба Земельгака, датчанина по происхождению. Земельгак родился в Дании, учился в Копенгагене, а в 1774 году обосновался в Санкт-Петербурге. И, как многие иностранные мастера, смог именно здесь раскрыть свой талант.
За работу над бюстом Бецкого он получил звание академика. Помимо этого, Земельгак создал несколько надгробий, в том числе для Лазаревского кладбища Александро-Невской лавры, и участвовал в оформлении Михайловского замка. Ему доверили работу над царской резиденцией — знак мастерства и признания.
Так датский скульптор, приехавший в Петербург за новыми возможностями, стал частью истории Воспитательного дома, а значит — частью истории Герценовского университета.
Если произнести слово «Фаберже», большинство сразу представит знаменитые пасхальные яйца — миниатюрные шедевры из золота, эмали, камня и фантазии. Но мало кто знает, что один из самых ранних и символичных предметов этой серии прямо связан с Данией.
Самое первое из «яиц» работы Фаберже называется «Курочка». Оно дало начало целой художественной традиции. Но у этой курочки есть «родственница» — и именно она делает историю особенно интересной для нашего датского сюжета. В сокровищнице датских королей хранится собственная «курочка» — не работа Фаберже, а гораздо более ранний и скромный предмет, сделанный из слоновой кости.
Когда будущий российский император Александр III увидел эту датскую «курочку», он был настолько тронут, что заказал Фаберже создать ее художественную интерпретацию — уже в русской ювелирной манере, легкой, изящной, сияющей эмалью. Получился подарок для его супруги, Марии Федоровны, урожденной датской принцессы Дагмары — тонкий намек на родной дом, память о Копенгагене, теплый жест любви и уважения.
Так у великой серии Фаберже появилось свое тихое датское вдохновение.
История продолжилась уже в XX веке. Последнее яйцо, созданное Фаберже для Марии Федоровны, мастер передал ей лично. В 1916 году Мария Федоровна находилась в Киеве — туда Фаберже и привез последнее пасхальное творение. После революции именно это яйцо она увезла в Данию, куда эмигрировала после гибели императорской семьи.
Когда мы говорим об Адмиралтействе, важно помнить: в петровское время это был настоящий многослойный организм — верфь, крепость, штаб флота и административный центр, объединенные в единую систему. С 1718 года здесь располагалась Адмиралтейств-коллегия, один из ключевых органов управления Российской империи.
Адмиралтейство было пространством, где принимались решения, определявшие морскую политику страны на десятилетия вперед. Недаром Петр I постоянно бывал здесь лично. Для него флот был не просто военной силой — это был инструмент модернизации и окно в Европу. Чтобы строить флот «европейского образца», России требовались опытные специалисты. И Петр никогда не скрывал: иностранцы — часть его реформаторской стратегии. В Адмиралтействе можно было услышать немецкую, нидерландскую, английскую, французскую речь — и, конечно же, датскую. Среди офицеров, корабельных мастеров и навигаторов было немало выходцев из Дании. Это объяснимо: Дания — морская держава, где традиции навигации и судостроения складывались веками. Для России же начало XVIII века стало временем «скоростной сборки» флота, и датские моряки оказывались востребованы как люди практики, обладающие реальными морскими компетенциями.
Те самые причины, о которых мы говорили в начале лонгрида, проявляются здесь особенно ясно: на родине — ограниченные возможности, конкуренция, экономические трудности; в России — стремительно растущий город, который буквально нуждался в людях их профессии. Приглашения, контракты, надбавки и особые условия службы позволяли датчанам: реализовать амбиции, быстро двигаться по служебной лестнице, работать при государевых учреждениях.
Адмиралтейство становилось своеобразным узлом, через который эти люди входили в русскую историю, оставляя свой — хоть и небольшой, но вполне различимый при внимательном взгляде — «датский след».
Если попытаться представить идеального моряка для Петровской эпохи — человека с опытом дальних плаваний, способного командовать, принимать риск и меняться вместе с эпохой, — то таким человеком был Конелиус Крюйс. В русских документах он известен как Корнелий Крюйс, но родился он под именем Нильс Ольсен (или Ульсен). Он происходил из Норвегии — но важно помнить, что в конце XVII века Дания и Норвегия представляли собой единое королевство, а значит, он неизбежно вписывается в наш обзор «датских следов» в Петербурге.
Карьеру Крюйс начал самым обычным способом — матросом, без привилегий и громких фамилий. Он повидал полмира, служил на разных кораблях, работал на частных судах, включая каперские шхуны, даже успел посидеть в тюрьме — типичная судьба моряка, который жил на границе между торговлей, войной и свободным морским предпринимательством. Этот опыт сформировал человека, который умел принимать решения быстро и жестко — именно таких Петр I и искал.
История появления Крюйса в России — интересный пример. Во время Великого посольства Петр I лично приглашал голландских моряков вступить на русскую службу. Однако голландцы не спешили откликаться: у них была сильная морская держава и стабильная работа. А вот Крюйс, наоборот, решил воспользоваться шансом. Возможно, сработал тот самый «дух авантюризма», о котором мы говорили в начале лонгрида. Россия представлялась местом неизведанным, рискованным, но при этом — полным возможностей. И Крюйс предпочел риск стабильности.
Службу в России он начал не в Петербурге, а в Воронеже — у истоков Азовского флота. Крюйс быстро показал себя как человек дела: опыт мореплавания, дисциплина и способность принимать ответственность сделали его незаменимым. В дальнейшем он стал первым командующим Балтийского флота — ключевой фигурой в становлении морской мощи России. Под его руководством создавались кадры, отрабатывались новые практики, внедрялись европейские методы.
Крюйс жил в Петербурге, в районе нынешней Миллионной улицы. Раньше именно на Миллионной чаще всего селились приезжавшие в город иностранцы.
Одним из самых значимых вкладов Крюйса было формирование кадров нового флота. Он понимал, что корабли можно построить быстро, а вот подготовить специалистов — задача куда более сложная. Крюйс участвовал в обучении русских офицеров, приглашении иностранных специалистов, создании структуры флота, способной работать в долгую.
Эта работа во многом определила успехи русских морских кампаний первых десятилетий XVIII века.
Одним из тех, кого Конелиус Крюйс привел на русскую службу по собственной рекомендации, стал норвежец Питер Кристиан Бредаль — в русских документах Петр Петрович Бредаль. Его судьба — пример абсолютной преданности морскому делу и государству, которому он посвятил более полувека.
Бредаль начал службу в Балтийском флоте, но его биография быстро стала шире северных морей. Он оказался одним из тех универсальных офицеров, на которых могла опереться петровская морская система: дисциплинированных, энергичных, готовых работать там, где это нужно государю. На южных рубежах, в составе Азовской флотилии, Бредаль выполнял сложные задачи на границе войны и дипломатии. Его работа требовала умения ориентироваться в новых условиях, командовать людьми и принимать решения, от которых зависели крупные операции.
Бредаль стал для Петра человеком, которому можно доверить важное. Он неоднократно отправлялся в Европу, занимаясь вопросами, критически важными для молодой морской державы: закупка кораблей, поиск и найм опытных моряков, организация поставок морского оборудования.
Эти миссии требовали не только профессионализма, но и дипломатичности — офицер фактически действовал от имени России в самых разных морских странах.
Всего Бредаль отдал морской службе 53 года — судьба, редкая даже по меркам XVIII века. Но его жизнь завершилась без должного признания: в преклонном возрасте он оказался незаслуженно обвинен и привлечен к следствию. Указ о полном снятии обвинений был подписан за двенадцать лет до его смерти, но до него эта новость так и не дошла.
Вслед за Бредалем логично вспомнить еще одного важного фигуранта «датской линии» петровского флота — Питера фон Сиверса. Его происхождение было смешанным: родился он в немецкой семье, но еще в юности оказался в Дании, где поступил на службу в датский флот. Именно поэтому в российской истории он прочно закрепился как датчанин на русской службе, хотя его биография куда сложнее по географии. На русскую службу Сиверс прибыл уже опытным капитаном — человеком, который знал море, дисциплину и европейские стандарты организации флота. Однако его первые годы в России были непростыми.
Питер фон Сиверс находился в подчинении у Конелиуса Крюйса, и их взаимодействие, мягко говоря, не задалось. Между двумя моряками, оба самоуверенными, опытными и самостоятельными, не сложилось взаимопонимания. Пока Крюйс занимал ключевые позиции, карьера Сиверса развивалась медленно, и ему приходилось оставаться в тени. Но сразу после ухода Крюйса в отставку дело внезапно пошло иначе — способность Сиверса работать системно и современно была замечена и оценена.
Самое точное свидетельство о его значении оставил генерал-адмирал Федор Апраксин. Его слова, обращенные к Петру I, стали одной из самых ярких характеристик иностранного офицера в русской истории:
Такая оценка не была преувеличением. Сиверс действительно оказался одним из тех, кто помог структурировать и укрепить российский флот после его стремительного развития во времена Петра.
На протяжении своей дальнейшей службы Сиверс занимал важнейшие посты: командир Кронштадтского порта, президент Адмиралтейств-коллегии, участник многочисленных морских реформ и организационных преобразований. Его работа пришлась на период испытаний — и войн, и нехватки специалистов, и перестройки системы. Тем не менее он сумел завоевать репутацию человека, на которого можно положиться.
Имя Питера фон Сиверса навсегда вписано в историю флота. В Кронштадте, городе, который он курировал и развивал, его имя высечено на памятнике — немой знак признательности от того самого флота, который он помог поставить на ноги.
Гуляя по Исаакиевскому собору, можно заметить любопытную деталь: в алтарной части, среди христианской символики, красуется изображение белого креста на красном фоне. Для русского взгляда — обычный церковный знак, символ мученичества и христианской традиции. Но если рядом окажется датчанин, он почти наверняка отреагирует иначе.
Такое изображение датчанин автоматически воспримет как флаг Дании. И неудивительно: совпадение цветовой гаммы и композиции слишком очевидно.
Естественно, речь не идет о флаге какого-то государства. Это исключительно христианский символ, традиционный для церковной росписи и не имеющий отношения к современным геральдическим знакам. Однако именно здесь начинает работать историческая и культурная память. Дело в том, что датский флаг — один из древнейших в Европе. И по легенде он буквально упал с неба.
Согласно преданию, в 1219 году, во время Ливонского крестового похода, войско датского короля Вальдемара II оказалось на грани поражения. И в этот момент с неба снизошел красный стяг с белым крестом — знак божественной поддержки. Этот небесный флаг вдохновил воинов, и битва была выиграна. И потому неудивительно, что, увидев похожий крест в одном из крупнейших русских соборов, датчанин мгновенно ассоциирует его с собственным национальным символом.
Иногда историю города удается буквально «нащупать» случайно — как будто она сама выпадает из кармана. Допустим, мы достаем старую, немного потрепанную газету за 1897 год, и взгляд цепляется за строки:
Слова построены так, будто мы сами стоим на палубе. И в этот момент становится ясно: речь идёт о настоящем происшествии, которое произошло не где-нибудь, а у Адмиралтейских верфей, буквально в сердце петербургской корабельной истории.
Пароход «Марстранд», принадлежавший датской судоходной компании, столкнулся с германским судном «Цезарь» и затонул возле верфей. Событие прогремело по газетам — не только из-за самого факта аварии, но и потому что происшествие случилось в одном из самых оживленных участков Невы.
К счастью, жертв удалось избежать. Однако сама история только начиналась. На борту «Марстранда» находился шпат — груз тяжелый, плотный, неудобный для подъема. Быстро поднять пароход было невозможно. И тогда было принято решение, которое сегодня звучит почти невероятно: разгружать судно вручную под водой. Так две эпохи — индустриальная и почти «ручная» — встретились прямо на дне Невы. Водолазы работали неделями, выгребая тонны груза, чтобы облегчить судно.
Каждый шаг к поднятию «Марстранда» сопровождался новыми препятствиями: зимой помешал ледоход, из-за которого работы пришлось остановить; при первой серьезной попытке подъема оторвалась часть кормы; затем корпус треснул посередине, что поставило всю операцию под угрозу. Ситуация была столь тяжелой, что инженеры начали обсуждать радикальный вариант — резать пароход на части прямо под водой, чтобы освободить фарватер.
Только 10 августа 1898 года, спустя почти год после аварии, «Марстранд» наконец был поднят на поверхность. Сегодня о нем помнят немногие. Но для нашего маршрута эта история важна: она показывает, что «датские следы» в городе — это не только люди и здания, но и целые драматические главы портовой истории, записанные в газетах, отчетах и воспоминаниях.
Рядом с Невой, в одном из важнейших учебных заведений морской России — Морском кадетском корпусе — учился человек, которого мы сегодня знаем прежде всего как создателя «Толкового словаря живого великорусского языка». Владимир Иванович Даль оставил значительный след в русской культуре, но немногие вспоминают, что происхождение его семьи напрямую связано с Данией.
Отец будущего лексикографа, Йохан Кристиан Даль, был датчанином. Его пригласила в Россию сама Екатерина II: императрица искала полиглота для должности библиотекаря, человека с широким кругозором и знанием европейских языков. Датчанин Даль оказался идеальным кандидатом — он владел восемью языками, а позже получил еще и медицинское образование в Европе.
Мать Владимира Даля тоже была человеком редких способностей — она знала пять языков. В такой среде любовь к слову и внимательность к языку были буквально впитаны с детства.
Сам Владимир Даль вырос русским — он родился в России, здесь получил образование и неоднократно подчеркивал свою принадлежность русской культуре. Но языковая одарённость семьи сказалась на нём напрямую: Даль знал не менее двенадцати языков, что невероятно помогло ему как собирателю живой народной речи.
Его биография сочетает несколько ипостасей: писатель, автор повестей и рассказов; врач, участвовавший в боевых походах; этнограф, внимательный к деталям народного быта; лексикограф, создавший словарь, ставший фундаментом русской филологии. И, наконец, он был человеком, лично знакомым с Александром Сергеевичем Пушкиным: именно Даль находился рядом с поэтом в последние часы его жизни.
Учеба Даля в Морском кадетском корпусе воспринимается им самим, мягко говоря, неоднозначно: он писал, что здесь «замертво убил время». Но именно это учебное заведение стало для него первым серьезным опытом Петербурга — города, в котором он позже работал и встречал выдающихся современников.
Для нашего маршрута важно другое: семья Далей — яркий пример того, как датские эмигранты становились частью русской культурной и научной жизни, привнося европейские знания и расширяя интеллектуальное пространство империи.
Если продолжить наше путешествие по датским следам в Петербурге, то следующим пунктом становится Меншиковский дворец — один из первых и самых роскошных зданий молодой столицы. Здесь, в 1710 году, прошли венчание и праздничный обед по случаю свадьбы Анны Иоанновны и герцога Курляндского. И именно здесь одним из наблюдателей церемонии оказался человек, чьи заметки дают поразительно живой — порой неприятный, порой комичный — портрет Петербурга начала XVIII века.
Этим наблюдателем был датский посланник Юст Юль, находившийся в России с 1709 по 1712 год. В его обязанности входило вести подробный дневник — и он выполнял эту задачу максимально честно, фиксируя абсолютно все, что видел. Благодаря этому мы сегодня имеем один из самых ярких иностранных взглядов на петровский Петербург.
Юль был человеком внимательным и, надо признать, впечатлительным. Через его записи красной нитью проходит тема, которая буквально преследует его от одного эпизода к другому, — тотальное пьянство. Самый известный эпизод произошел в 1710 году. Юль описывает, как Петр I, держа в руках 4 стакана и еще один полный в зубах, пытался заставить его выпить водки, а тот в свою очередь, пытаясь скрыться от императора, полез на мачту, откуда спустился с трудом.
Картина, которую Юль рисует в своих записках, далека от идиллической. Русские того времени, по его мнению, — народ: грубый, неотесанный, покорный, дурно пахнущий, избыточно пьющий.
Он фиксирует бытовой беспорядок, непривычные обычаи, непрестанные застолья и общую «неухоженность» Петербурга. Читая эти строки, нужно помнить: речь идет о городе, едва появившемся на болотах, где условия жизни действительно были крайне тяжелыми, а климат и организация быта — далекими от европейских стандартов того времени.
При всей критичности Юль с искренним уважением относится к Петру I. Он рассматривает его как энергичного, сильного, решительного человека — пусть и эксцентричного. Это сочетание уважения и смущенного удивления делает его записки особенно ценными: перед нами не просто дипломатический отчет, а прямое отражение личных впечатлений иностранца, которому довелось увидеть Россию в момент её стремительного преобразования.
Юлю было откровенно некомфортно в Петербурге. Он не был профессиональным дипломатом, не достиг значимых успехов на этом поприще и, по всей видимости, крайне остро переживал непривычные бытовые условия. Когда король Дании предложили Юлю отправить его в Россию вторично, он вежливо поблагодарил… но заметного энтузиазма не выразил. А спустя некоторое время, получив еще одно предложение, решительно отказался, указав, что поездка представляет угрозу его здоровью.
После отказа он вернулся к морской службе — и погиб в морском сражении в 1715 году. Юст Юль оставил Петербургу своеобразный подарок: один из самых живых и правдивых портретов молодой столицы глазами европейца. Его наблюдения, иногда резкие и несправедливые, иногда точные и тонкие, позволяют нам увидеть тот Петербург, в котором датчане, голландцы, немцы и другие иностранцы пытались найти свое место — кто по долгу службы, а кто в поисках авантюр и возможностей.
У Юста Юля был секретарь — Расмус Эребо, которого Юль нанял специально для поездки в Россию. Именно его аккуратным почерком написаны страницы знаменитого дневника, ставшего одним из важнейших источников о Петербурге начала XVIII века. Но Эребо был не просто писарем: он оставил и собственные комментарии, иногда ещё более образные и резкие, чем у Юля.
Его слова — еще одна деталь той картины Петербурга, который для европейцев тех лет был одновременно удивительным, хаотичным и пугающим. Эребо смотрел на город глазами человека, привыкшего к более упорядоченному быту, и потому его заметки полны шока и недоумения — но вместе с тем искреннего любопытства.
Интересно, что связь между Россией и Данией в эту эпоху возникала не только в личных впечатлениях, но и в документах. В начале XVIII века Пётр отправил в Данию группу людей, которые должны были выучить датский язык и перевести датское законодательство на русский. Так и началась работа над переводом, в которой участвовал и Эребо. Этот эпизод напоминает: сотрудничество между двумя странами строилось не только на впечатлениях и дипломатии, но и на обмене знаниями и юридическими системами — более тихой, но очень важной части жизни государства.
Вслед за Юстом Юлем и его секретарем Эребо в истории датских наблюдателей за Россией возникает еще одна важная фигура — Педер фон Хавен. В начале 1730-х годов он служил секретарем и проповедником у того самого адмирала Питера Бредаля, о котором мы уже говорили. Его записки — это взгляд человека иного склада: более спокойного, более терпеливого и, что важно, наблюдающего Петербург спустя два десятилетия после Юля. За это время город стал другим — менее хаотичным, более обжитым, хотя и по-прежнему своеобразным.
В отличие от Юля, Педер фон Хавен не бросается в крайности и не склонен к резким выводам. Он смотрит на Россию внимательнее и мягче, фиксируя не только странности, но и причины, которые стоят за поведением людей. Его заметки — попытка понять, а не осудить.
Но все же есть тема, которая проходит через его текст красной линией — повсеместное употребление алкоголя. И Хавен, как настоящий человек XVIII века, стремится найти рациональные объяснения.
После поездок по стране Хавен формулирует практический, почти туристический совет:
Это наблюдение о бытовой культуре, где водка выступает универсальным «социальным инструментом» и средством коммуникации — о чем он пишет без осуждения, но с легким удивлением.
Педер фон Хавен предлагает несколько причин, и каждая показывает, что он смотрит на явление системно:
Наблюдения Хавена — это еще один кирпичик в формировании устойчивых представлений Европы о России. Они не обязательно справедливы, но показывают, как иностранцы того времени пытались объяснить страну, столь отличную от их собственного опыта. Их записи создавали узнаваемый образ России — суровой, необычной, контрастной. И хотя Петербург уже становился европейским городом, многие особенности бытовой культуры продолжали казаться иностранцам загадочными.
Хавен фиксировал не только внешние проявления, но и то, что стояло за ними, — поэтому его труд стал важным источником, помогающим нам увидеть Петербург глазами датчанина-наблюдателя XVIII века.
Записки Педера фон Хавена дают нам еще один важный штрих к датскому присутствию в России. В них он описывает встречу с Мартином Шпансбергом (или Спансбергом) — человеком сложной судьбы, выдающегося таланта и редкой смелости. И как это часто происходило в первой половине XVIII века, на русскую службу он попал по рекомендации Питера Бредаля, давнего покровителя датских морских офицеров.
Шпансберг проявил себя настолько хорошо, что вскоре был выбран одним из трех руководителей великих экспедиций на край света — тех самых Камчатских экспедиций, которые стали крупнейшим географическим проектом России XVIII века. Это был путь, который обычному европейцу того времени казался почти невероятным: из Петербурга — через всю Сибирь, к Тихому океану, на земли, о существовании которых в Европе знали лишь по слухам и картам с белыми пятнами.
В экспедициях Шпансберг оказался не просто офицером, командиром кораблей или навигатором. Он стал: географом, изучавшим неизвестные побережья; геодезистом, фиксировавшим координаты и очертания новых земель; этнографом, описывавшим быт и традиции местных народов; натуралистом, наблюдавшим природу «края света»; первопроходцем, открывшим ряд островов и морских путей.
Его работа легла в основу карт, которые стали отправной точкой для дальнейшего освоения Дальнего Востока и северной части Тихого океана. Вернувшись из экспедиций, Шпансберг продолжил морскую службу. И хотя он был человеком безупречной профессиональной репутации, судьба не раз испытывала его на прочность: дважды он попадал в тюрьму, подвергался следствию, но оба раза был полностью оправдан. Такие повороты биографии не редкость для офицеров той эпохи — особенно иностранных, чья карьера зависела и от качества службы, и от политической погоды. Но Шпансберг вновь и вновь возвращался к делу, которому был предан — морю, исследованиям и службе России.
Если Мартин Шпансберг — фигура, известная в основном специалистам, то имя Витуса Беринга знают буквально все. Улица Беринга на Васильевском острове, Берингово море, Берингов пролив — все это кажется настолько «естественным» элементом географической картины, что вопрос происхождения самого человека почти не возникает.
И вот здесь кроется интересная деталь: Беринга знают все, но почти никто не знает, что он был датчанином. Этого часто не знают даже сами датчане — настолько прочно образ Беринга вписан в историю России и ее великих географических проектов. Однако в родном городе Беринга — Хорсенсе — его имя помнят, чтут и берегут. Там стоит памятник великому мореплавателю, и местные жители знают: человек, который совершил одно из крупнейших открытий в мировой географии, — выходец из Дании, моряк, который отправился на русскую службу и нашел свое призвание в экспедициях, изменивших карту мира.
Беринг стал руководителем двух Камчатских экспедиций, и именно благодаря их работе Европа узнала реальный облик северной части Тихого океана. Он доказал существование пролива между Азией и Америкой, показал огромный потенциал Российско-Тихоокеанского побережья — и сделал это с точностью, упорством и методичностью, которые и сегодня восхищают исследователей.
Беринг — самый узнаваемый символ «датской линии» в истории Петербурга. И вместе с тем — человек, чья национальная принадлежность часто остается за скобками. Но она важна: потому что она напоминает, как много в петербургской истории было сделано иностранцами, которые выбрали Россию как путь к реализации собственных способностей и амбиций.
На Васильевском острове, среди скромных дореволюционных домов, стоит здание, которое легко пройти мимо. Никаких колоннад, лепнины или мемориальных барельефов. Но именно здесь, на 10-й линии, в 1943 году умерла Анна Васильевна Ганзен — женщина, открывшая русским читателям мир скандинавской литературы. Вместе с мужем, Петером Эмануэлем Ганзеном, она стала одним из первых переводчиков произведений датских, норвежских и шведских писателей.
Их фамилия — Ганзен (или Хансен), немного превращенная русской фонетикой, — прочно связана с литературной историей конца XIX – начала XX века. Но если они и вошли в историю чем-то особенно значимым, то это, конечно, первые русские переводы сказок Ханса Кристиана Андерсена.
Читать вслух, переживать, делиться историями — так рождалась традиция, которая позже стала частью русской культурной памяти. Их версии сказок — не идеальные с научной точки зрения, но удивительно теплые, живые, наполненные интонациями семейного чтения.
Особое место в этой истории занимает старшая дочь, Марианна Петровна Ганзен — Кожевникова. Ее судьба сама по себе могла бы стать сюжетом повести. Она помогала родителям с переводами еще подростком, а ее главным жизненным принципом было простое, но необычайно важное правило: учиться никогда не поздно. И она следовала ему всю жизнь: сначала Бестужевские курсы — в крупнейшем женском образовательном центре России она изучала биологию; затем — заочное обучение в языковом вузе; владение несколькими европейскими языками; уже во взрослом возрасте — самостоятельное изучение датского языка, которому она посвятила себя полностью.
В годы Великой Отечественной войны Марианна Петровна служила военным переводчиком. Закончила службу в Германии — и прямо оттуда, в военной форме, приехала в Ленинград преподавать датский язык. Она стала преподавателем первого в СССР датского отделения — уникального направления, которое и сегодня является одним из старейших центров изучения датского языка в России.
Сегодня дом на 10-й линии — обычная городская постройка. Но, зная историю, можно представить, что здесь жили люди, благодаря которым Андерсен стал родным для русских детей, а датская культура получила русское дыхание. И это еще один датский след Петербурга — не морской, не дипломатический, а интеллектуальный и семейный, тихий и очень важный.
Еще один важный датский след в Петербурге связан с человеком, чье имя сегодня не так широко известно, хотя его работы ежедневно видят тысячи людей. Речь идет о Давиде Ивановиче Йенсене, датском скульпторе и мастере декоративной пластики, чья мастерская в середине XIX века стала настоящей фабрикой городской красоты.
В 1845 году Йенсен открыл в Петербурге свой главный проект — «Заведение для наружного украшения зданий», как оно официально называлось.
Мастерская проработала почти 50 лет, став одной из самых заметных художественных производственных площадок города. Само здание, к сожалению, не сохранилось, но его роль в истории архитектуры Петербурга трудно переоценить.
При мастерской существовала небольшая частная академия, где учились молодые скульпторы и лепщики. Среди них — знаменитый Александр Опекушин, автор памятника Пушкину на площади Искусств. Йенсен не только производил элементы декора, но и готовил новое поколение мастеров.
Более полувека мастерская Йенсена украшала Петербург. По подсчётам исследовательницы Ольги Алексеевны Кривдиной, работы Йенсена можно найти как минимум по 88 адресам. Среди наиболее известных объектов: Мариинский дворец, Николаевский дворец, императорские конюшни в Петергофе, знаменитая скульптурная композиция «Навигация» на Ботном доме.
Его работы отличались прочностью и качеством, и спустя десятилетия декоративные элементы Йенсена часто не требовали ремонта — поразительный показатель для уличной пластики XIX века.
Йенсен работал не только по индивидуальным заказам. Его мастерская выпускала каталоги, по которым любой домовладелец мог подобрать декоративные элементы для своего дома: пару кариатид, венки, гирлянды, маскароны, рога изобилия, античные профили, целые фасадные композиции. Сегодня это звучит как интернет-магазин XIX века: открываешь каталог — выбираешь фасад своей мечты.
В 1857 году Давид Йенсен принял русское подданство. Это не был идеологический шаг — скорее практический, как это часто бывало у иностранцев, получивших в России большой объем работы. Гражданство упрощало ведение дел, заключение контрактов и открытие собственного производства. Сам Йенсен сначала планировал задержаться в Петербурге «ненадолго», мечтал об Италии — стране больших художественных традиций. Но город увлек его своей энергетикой и возможностями. Он остался здесь до конца жизни.
Троицкая площадь — одно из самых символичных пространств раннего Петербурга. Здесь совершали казни, здесь же праздновали победы, устраивая молебны, шествия и фейерверки. Одним из наиболее ярких праздников стала торжественная программа в честь победы при Гренгаме — одного из ключевых эпизодов Северной войны.
По традиции возводили триумфальную арку, служили молебны, пускали фейерверки, но ни одно петровское торжество не обходилось без пира. И для этого праздника место выбрали особенное — первую аустерию Петербурга, открывшуюся в 1703 году у Троицкой пристани.
Хозяином этого заведения был датчанин Иоганн (Ян) Фельтен. После победных торжеств аустерия получила характерное название —«Торжественная аустерия четырех фрегатов», в память о четырех шведских кораблях, захваченных русскими моряками в Гренгамском сражении. Меню было разнообразным, цены — умеренными, а качество обслуживания — настолько высоким, что Петр полюбил это место. Фельтен получил титул кухмейстера его величества, а аустерия стала именоваться уже Царской.
Петр отлично знал происхождение своего кухмейстера — а также знал, что тот терпеть не мог шведов. Говорили, будто Фельтен иногда мстил за царские шутки, рассказывая лишнее о жизни Петра. Одним из косвенных свидетельств служит эпизод, пересказанный Наумом Синдаловским в книге «История Петербурга в преданиях и легендах». Посетив Кунсткамеру, где хранились личные вещи Петра, Фельтен указал своему зятю Шумахеру на трость царя и заметил:
Семейная линия Фельтенов дала Петербургу еще одну выдающуюся фигуру. У Яна Фельтена был брат — Матиас, а у того сын, родившийся уже в России, — Георг Фридрих, которого весь Петербург знает как Юрия Матвеевича Фельтена.
Именно он стал одним из главных архитекторов второй половины XVIII века. Его работы — в числе символов Петербурга: руководство установкой Медного всадника, Чесменская церковь и Чесменский дворец, Католическая церковь Святой Екатерины, целый ряд дворцов, интерьеров и храмов.
На пике славы Фельтен приобрел участок на Мойке, 20 и построил там собственный дом. Позднее он его продал, переехав на казенную квартиру на Васильевском острове. Дом же был полностью перестроен — сегодня на его месте находится Капелла.
Отец Юрия Фельтена владел домом по адресу Дворцовая 10 / Миллионная 11. Позднее участок купил и застроил особняком Иван Бецкой. В начале XX века в этом здании размещалось датское посольство. Если пройти по Миллионной дальше — мы окажемся рядом с домом Крюйса, в районе Малого Эрмитажа, где проходили заседания Адмиралтейств-коллегии.
Так на небольшой территории вокруг Миллионной улицы сплелись судьбы датских моряков, трактирщиков, архитекторов и администраторов — тех, кто помогал строить и украшать Петербург.
Когда мы говорим о связи Петербурга и Дании, невозможно пройти мимо Эрмитажа. Здесь, среди бескрайних залов и коллекций, хранятся вещи, которые соединяют две монархии, две культуры, две семьи. И каждая из них — маленький эпизод большой истории.
Платье принцессы ДагмарОдно из самых трепетных сокровищ Эрмитажа — единственное дошедшее до нашего времени платье особого фасона, которое носила датская принцесса Дагмар в момент, когда ее жизнь окончательно переплелась с историей России. В православии она стала цесаревной Марией Федоровной, супругой будущего императора Александра III. Платье было надето на обручении в 1866 году, и его описание звучит почти как поэзия: нежный тюль, расшитый серебряными блестками белого фая, шлейф, лиф и сарафан, декорированные серебряными галунами, маленькие махровые розы оранжевого оттенка, откидные рукава, обшитые по краю перьями марабу.
Это не просто наряд, это символ: момент, когда датская принцесса становится частью российской истории. И в Эрмитаже этот момент можно буквально увидеть — через ткань, блеск и свет переливов на тюле.
Лауриц Туксен: «фотограф времени» императорской семьиДатского художника Лауритца Туксена приглашали в Россию четырежды.
Его задача была особой: писать портреты российских императоров и императриц. Картины Туксена настолько точные в деталях, что их нередко называют «фотографиями эпохи».
На его полотнах — важнейшие моменты династической истории: коронации, семейные сцены, торжественные церемонии. Благодаря Туксену мы знаем, как выглядели костюмы, украшения, военные мундиры, манеры и жесты людей, отстоящих от нас почти на полтора века.
Бертель Торвальдсен: датский гений в российских залахВ Галерее древней живописи можно увидеть работы одного из величайших датских скульпторов — Бертеля Торвальдсена. Его мрамор отличается особой гладкостью и светящейся поверхностью — его называют «живым». Среди работ, представленных в Эрмитаже, — бюст Александра I, выполненный в той самой торвальдсеновской манере строгой гармонии и величественной пластики. Это еще один пример того, как датское искусство вплелось в историю Российской империи.
Кстати, если пройти по Невскому проспекту мимо церкви Петра и Павла, взгляд неизбежно зацепится за две фигуры у входа. Статуи апостолов выполнены по оригиналам величайшего датского скульптора Бертеля Торвальдсена. Его работы встречаются в петербургских музеях и академических коллекциях, но именно здесь, в самом сердце Невского, они стали частью городского пространства — еще одним маленьким «датским штрихом» на карте Петербурга.
Петровский зал Зимнего дворца: датское серебро для русского двораВ Петровском зале можно увидеть изделия мастеров по серебру, связанных с именем Ивера Винфельда Буха (Iver Winfeldt Buch). Этот датчанин приехал в Петербург по торговым делам, но вскоре оказался настолько востребован, что по просьбе Екатерины II основал фабрику золотых и серебряных изделий, работавшую на нужды императорского двора. В 1787 году по рескрипту короля Кристиана VII он был назначен королевским придворным агентом при дворе в Петербурге. Его производство выпускало сервизы, кубки, подсвечники и множество других предметов, которые сочетали европейскую технику и вкус русского двора.
Сегодня эти вещи — часть коллекции Эрмитажа, напоминание о том, что даже мир металла и ремесла способен стать мостом между странами.
На карте «датских следов» в Петербурге есть точка, которая кажется совсем не архитектурной, а скорее невидимой — это линии связи, протянутые от Копенгагена до столицы Российской империи. На Большой Морской улице, 47, находилось представительство Большого Северного Телеграфного Общества (БСТО), солидной датской компании, чьи проекты изменили информационный ландшафт России.
Едва в стране появилась телеграфная сеть, именно БСТО получило разрешение работать здесь. Благодаря обществу был проложен подводный кабель от Копенгагена до Петербурга, а затем — поставлено новое оборудование для линии связи, протянувшейся через всю Россию, вплоть до Забайкалья.Компания стала ключевым партнером государства, и ее репутация — европейская, надежная, проверенная — позволила получить и более амбициозные проекты: концессию на продление канала связи в Китай и Японию.
XIX век — время инженерного героизма. Все, что касается подводной связи, тогда казалось почти чудом. Проложить кабель на дне моря — значит решить сразу несколько задач, от химии до навигации.
Большое Северное Телеграфное Общество было не просто исполнителем — оно стало центром технологических инноваций.
Главные прорывы компании:
Резиновая изоляция нового типа, позволившая защитить проводники от разрушения.
Свинцовая оболочка, благодаря которой кабель выдерживал давление и агрессивную солёную воду.
Специализированные суда, на которых кабель укладывали с точностью до метра — настоящие лаборатории на воде.
Система мониторинга состояния линии, позволявшая быстро находить повреждения и отправлять команды на ремонт — иногда буквально в шторм.
Под водой прокладывались тысячи километров линии, требующие постоянного ухода. Это была технологическая революция, в которой Дания и Россия оказались партнерами.
История БСТО переплетается не только с технологиями, но и с судьбой королевских семей. После революции Мария Федоровна оказалась в Дании — и, несмотря на родственные связи, встреча с ее племянником, королем Кристианом X, закончилась отказом в помощи. Неожиданным образом поддержку ей оказало именно Большое Северное Телеграфное Общество. Считается, что это было своеобразным актом благодарности: при российском дворе Мария Федоровна действительно содействовала тому, чтобы БСТО получило выгодные концессии. В новых условиях компания решила вернуть долг — но уже тихо, без огласки.
Поворотный момент наступил в 1921 году, когда, казалось бы, все прежние связи были оборваны. Но БСТО сумело сделать невозможное: оно получило новую концессию от советского правительства, и подписал ее лично Ленин. Это стало беспрецедентным шагом — первое иностранное предприятие, которому позволили работать в молодой советской стране.
Компания существовала в СССР до 1938 года, успев стать частью инфраструктуры нового государства. Ирония в том, что подводный кабель, начиненный европейскими технологиями, пережил целые эпохи — от империи до революции, от Николая II до Ленина. А в этой истории — снова датский след.
История Большого Северного Телеграфного Общества неожиданно пересекается с еще одним именем, хорошо знакомым любителям литературы, — Петером Эмануэлем Хансеном (Ганзеном). Сегодня его знают как первого переводчика сказок Андерсена на русский язык, но в Россию он приехал вовсе не как филолог, а как сотрудник БСТО. В 1871 году Хансен оказался в Сибири, где десять лет служил на телеграфных линиях: семь лет в Омске и еще три в Иркутске — в суровых условиях, где исправная связь была делом не только техники, но и выживания. Позже он переехал в Петербург и стал преподавать телеграфное дело в школе телеграфистов и в Электротехническом институте, передавая свой опыт новой волне российских специалистов.
Так в биографии переводчика мировых сказок навсегда остался и технологический след — связанный с работой датской телеграфной компании, которая во многом определила развитие коммуникаций в России.
С датским Петербургом связана и история двух поколений мастеров Неллис — Карла Матвеевича и Карла Карловича. Их экипажная фабрика на улице Чехова (бывший Эртелев переулок), дома 8 и 10 — одна из самых уважаемых в столице XIX века.
В 1866 году Карл Карлович заключил контракт на поставку и обслуживание экипажей Императорскому двору. В документах подчёркивали: их изделия «при умеренной стоимости отличаются необыкновенной прочностью и отличною отделкою». За эту добросовестность фабрике разрешили именоваться каретным мастером Двора наследника-цесаревича Александра Александровича и его супруги, будущей императрицы Марии Федоровны.
Именно для нее в 1866 году была изготовлена выездная карета, выполненная по последнему слову техники. Мария Фёдоровна так любила этот экипаж, что использовала его десятилетиями — и на фотографии 1904 года, сделанной во время крестин наследника Алексея, она изображена именно в нем.
Когда мы пытаемся определить, кем были все эти люди — русскими или датчанами, — однозначного ответа нет. Каждый из них прожил жизнь между двумя мирами: привозил в Россию свои навыки, язык, ремесло, а взамен получал возможность реализовать себя, найти масштаб для своих амбиций, добиться того, что было недоступно на родине.
Город, который они помогали строить, украшать, описывать, защищать и осмыслять, постепенно превращался в сложную мозаику культур. Если взглянуть на него издалека, все следы сливаются, как разноцветные пятна на полотне пуантилистов. Но стоит поднести «бинокль внимания» ближе — и среди множества штрихов мы без труда различим датские точки, которые сделали Петербург именно таким, каким мы его знаем.
Открытый кампус находится по адресу - ул. Казанская, д.1, Санкт-Петербург
Да, мероприятия Открытого кампуса доступны для всех желающих. Обратите внимание, что требуется предварительная регистрация.
Режим работы зависит от мероприятий. Основные часы: пн-пт с 10:00 до 20:00, сб-вс - по расписанию мероприятий.
Большинство мероприятий бесплатны, но некоторые специальные события или курсы могут быть платными. Информация указывается в анонсах.
Если вы записались, но не сможете прийти – пожалуйста, сообщите нам: Почта: terraherz-spb@yandex.ru Это поможет освободить место для других участников.
Да, однако предварительно необходимо прислать заявку с полным описанием предлагаемого вами мероприятия, целевой аудиторией, а также демонстрируемыми материалами.
г. Санкт-Петербург, ул. Казанская 1,
terraherz-spb@yandex.ru
