Аффект руин: почему заброшенные пространства становятся новой иммерсивной средой

Разбитые окна, осыпающаяся штукатурка, ржавые конструкции, забытые вещи — всё это долгое время воспринималось лишь как визуальный шум городского ландшафта, досадное напоминание об упадке потерянных цивилизаций. Однако, ввиду парадигмального сдвига культуры, сегодня заброшенные пространства обретают иной статус. Они притягивают, завораживают и погружают в себя своим особым «вайбом» (атмосферой). Вопрос не в том, почему люди идут в руины, а в том, что с ними там происходит, частью чего они там становятся.

Ответ на этот вопрос предлагает Александр Андреевич Татищев, ассистент кафедры теории и истории культуры РГПУ им. А. И. Герцена. В своей статье «Иммерсивный опыт в практиках освоения заброшенных пространств», опубликованной в «Вестнике Томского государственного университета. Культурология и искусствоведение» (2025, № 59), он исследует заброшенные ландшафты не как объекты инфраструктурного упадка, а как полноценные иммерсивные среды — пространства, способные тотально погружать человека в иной чувственный и смысловой порядок.

От индустриального туризма к «городской разведке»

Татищев последовательно реконструирует эволюцию неформальных практик освоения заброшенных территорий. Изначально он заключался в явлении индустриального туризма и интерес к промышленному наследию. Затем — распад советской экономики, массовое закрытие заводов, НИИ, пионерлагерей, военных городков. Пустеющие пространства множатся, и вместе с ними рождается новая оптика восприятия.

Исследователь фиксирует целый спектр субкультурных практик: «сталкерство», «руфинг», «диггерство», «инфильтрация», «постпаломничество». Каждая из них — способ телесного и эмоционального освоения среды, выведенной из оборота. Но подлинную мифологию заброшенных пространств, по мысли автора, создали не экономисты и не урбанисты, а художники и творцы. Братья Стругацкие в «Пикнике на обочине» и Андрей Тарковский в экранизации («Сталкер») сформировали тот образ Зоны, который стал бессознательным сценарием для поколений «городских разведчиков». Чернобыльская катастрофа придала этому сценарию трагическую достоверность.

Атмосфера, ностальгия, влечение к смерти

Иммерсивность заброшенных пространств, доказывает А. Татищев, не сводится к простой сумме сенсорных раздражителей. Это сложный ансамбль: физическая среда, её эстетика, нарратив исследования и, что более важно — аффект как актуальная теория философских и культурологических исследований постделезинаского уклада.

Опираясь на теорию атмосфер и концепцию «оптического бессознательного», автор показывает, как руины трансформируют восприятие времени. В отличие от музейных экспозиций, где прошлое законсервировано и стерилизовано, заброшенные пространства сохраняют «ауру подлинности» именно благодаря своей неоприходованности, не-музеефицированности. Они не рассказывают о прошлом — они сами суть прошлое, продолжающее разрушаться здесь и сейчас.

Эта темпоральная аномалия провоцирует сложную эмоциональную реакцию. А. Татищев, вслед за О. В. Сергеевой, говорит об игре дихотомии желания и отвращения. Разложение пугает — и одновременно очаровывает, равно как и связаны дионисийское и танатологическое начало в культуре. В заброшенных пространствах современный городской житель, утомлённый стерильностью публичных интерьеров и симуляцией подлинности, получает доступ к неподдельному — пусть и травматичному опыту. Фрейдистское «влечение к смерти» находит здесь свою пространственную проекцию.

Постантропологическая перспектива: гость среди нечеловеческого

Наиболее радикальный тезис А. Татищева связан с постантропологическим прочтением иммерсивного опыта. Заброшенное пространство — это мир, из которого ушёл человек, но который не опустел. Его населяют иные «постояльцы»: грибы, мхи, ржавчина, птицы, грызуны, микроорганизмы. И не только биологические агенты — само время, распад, забвение выступают здесь как деятельные силы.

Автор предлагает переосмыслить феномен гостеприимства. Кто здесь хозяин, а кто гость? Человек, проникающий в заброшенный цех или больничный корпус, вторгается на территорию, которая давно принадлежит не ему. Иммерсивное погружение, по мысли А. Татищева, позволяет пережить эту инверсию не как утрату, а как встречу. Аффект, возникающий при столкновении с нечеловеческим, выявляет в самом человеке «внутренний нечеловеческий порядок». Отчуждение сменяется интимным альянсом.

Цитируя Карен Барад и авторов антологии «Опыты нечеловеческого гостеприимства», исследователь заключает: иммерсия в заброшенном пространстве — это не побег от реальности, а практика сонастройки с миром, в котором человеческое перестаёт быть мерой всех вещей.

От виртуального к реальному и обратно

А. Татищев не обходит вниманием и цифровое измерение феномена. Но подлинная иммерсия, как подчёркивает автор, невозможна без физического присутствия и непостижима через цифровое искусство и видеоигры. Виртуальная среда даёт образ, но не даёт запаха, сырости, хруста стекла под ногами, неуверенности шага по прогнившему полу. Именно телесный контакт с «материализованным прошлым» производит ту аффективную трансформацию, которая составляет суть исследуемого опыта.

Итог: витализм руин

Работа Александра Андреевича предлагает последовательную теоретическую рамку для феномена, который до сих пор часто воспринимался как маргинальное субкультурное увлечение. Автор убедительно демонстрирует: интерес к заброшенным пространствам — не мода, не эскапизм и не туристическая экзотика. Это симптом утраты темпоральной глубины в современной городской среде. Симптом запроса на подлинность, которая более не производится официальными институциями памяти. И одновременно — симптом новой чувственности, готовой принять нечеловеческого актора как равноправного партнёра по коммуникации.

В финале статьи автор говорит о «виталистической силе покинутого и забытого пространства». Парадокс, достойный самого пристального внимания: там, где культура видит смерть, исследователь обнаруживает жизнь. Иммерсивный опыт в заброшенных пространствах — это не созерцание конца, а включение в иной, замедленный, но неостановимый процесс существования. И в этом смысле руины оказываются не архивом прошлого, а лабораторией будущего.

Ссылка на оригинальное исследование: Татищев, А. А. Иммерсивный опыт в практиках освоения заброшенных пространств / А. А. Татищев // Культурная идентичность в пространстве традиции и инновации : программа, тезисы докладов, Москва, 30 октября – 01 2024 года. – Москва: Российский научно-исследовательский институт культурного и природного наследия им. Д.С. Лихачева, 2024. – С. 187-188.

Текст: Иван Фадеев